Даниил Хармс и музыка
Часть первая. Вредный, но с шармом.
Талантливый человек талантлив во многом. Даниил Хармс, он же Ювачёв, он же Ххармс, Шардам, Хаармсъ, Дандан, Чармс и даже Карл Иванович Шустерлинг, кроме всего прочего отлично рисовал и всерьёз занимался музыкой. Любовь к музыке, и в особенности к музыке Моцарта, была для Хармса, видимо, столь же естественной, сколь и вообще тяготение ко всему чистому, настоящему и вечному. Детская чистота, граничащая с наивностью, откровенность и абсолютное бескорыстие свойственны Хармсу – только такой человек мог упорно, год за годом писать свои странные, непонятые сочинения сознательно в стол, терпя при этом голод, лишения, отбывая тюремные заключения, но твёрдо отстаивая свою внутреннюю свободу, уникальность своего дара.
Даниил Хармс
Именно такой человек мог на допросе мог сказать открыто, что не согласен с политикой Советской власти и в своих «признаниях» не обойтись без абсурда, странной бессмыслицы, на которую всё больше и больше становится похожа действительность. Например, кажущееся нам совершенно безобидным детское известное стихотворение «Иван Иванович Самовар», писатель называет, и ведь справедливо называет! – антисоветским, в силу «своей оторванности от конкретной советской действительности». Цитирую текст протокола допроса писателя: Это — типично буржуазная детская книжка, которая ставит своей целью фиксирование внимания детского читателя на мелочах и безделушках с целью отрыва ребенка от окружающей действительности, в которой, согласно задачам советского воспитания, он должен принимать активное участие. Кроме того, в этой книжке мною сознательно идеализируется мещански-кулацкая крепкая семья с огромным самоваром — символом мещанского благополучия. Не абсурд ли? Но в тоже время – чистая правда.
Обращение Хармса к детской литературе было едва ли не единственным способом хоть что-то заработать, «не наступая на горло собственной песне» и возможностью уйти от беспросветной реальности. Сочинения для детей сделаны потрясающе талантливо и в большинстве из них виден почерк настоящего Хармса, не зря же он сам называет часть своих детских произведений «бессмыслицей». Но была ли эта «бессмыслица» такой уж бессмысленной? И не содержится ли в самой бессмысленной вещи самый глубокий и единственно вечный смысл – само её существование?
О странностях Хармса ходили легенды. Хармс смущал общество не только своими произведениями, но и внешним видом. Говорили, что в военные времена Даниил Хармс был несколько раз принят за немецкого шпиона благодаря своим «странностям»: он носил гольфы, шляпу необычной формы, к галстуку приколоты многочисленные брелки, среди которых были совершенно необычные, вроде черепа с костями. Поэт Игорь Бахтерев вспоминает о Хармсе: «В двадцатые годы в типографии ленинградского кооперативного издательства «Прибой» работал нелепого вида корректор, именовавшийся «старшим», один из лучших корректоров города. Длинные, иной раз нерасчесанные пряди волос спускались на горбатую спину. Нестарое лицо украшали пушистые усы и старомодное пенсне в оправе на черной ленточке, которую он то и дело поправлял, как-то странно похрюкивая.
Особенно нелепый вид корректор приобретал за порогом типографии. Дома он сменял обычную для того времени широкую, без пояса, толстовку на бархатный камзол, а скромный самовяз на кремовое жабо. И тогда начинало казаться, что перед вами персонаж пьесы, действие которой происходит в XVIII веке. Его жена, Мария Валентиновна, ростом чуть повыше, вполне соответствовала внешности мужа: распущенные волосы, сарафан, расшитый жемчугом кокошник. В таком обличии появлялись они и на эстраде, дуэтом читая стихи уже не корректора, а известного в Ленинграде поэта А. В. Туфанова».
Это свидетельство подтверждает необычайное, своеобразное чувство юмора, которым был наделён писатель и с которым он, по всей видимости, не только писал, но и жил. Ещё одно характерное качество хармсовских сочинений – это жестокость. Ужасающая, прямолинейная, иногда граничащая, а иногда переходящая в садизм. Сочинения его, и в целом, образ мышления опередили общество как минимум на пол столетия. Тут можно вспомнить культовые журналы 90-х годов прошлого века (такие, как «Птюч», например), весьма ясно напоминающие литературный стиль, да и стиль жизни Хармса тоже. Видимо поэтому сейчас популярность творчества писателя растёт как на дрожжах: его поют, играют и читают, ставят музыкальные и драматические театры (например, в 2009 году в «Школе драматического искусства» была премьера оперы Александра Маноцкова «Гвидон» на стихи Даниила Хармса).
Часть вторая. Музыка.
Музыкой писатель увлёкся после возвращения из Курска. В письме актрисе К.В. Пугачёвой 21 октября 1933 года Хармс пишет: «Вчера был в Филармонии на Моцарте. Не хватало только Вас, чтобы я мог чувствовать себя совершенно счастливым». Письмом ранее тому же адресату он сообщает: «Нужно ли человеку что-либо помимо жизни и искусства? Я думаю, что нет: больше не нужно ничего, сюда входит всё настоящее». И тут же «по-хармсовски» прибавляет: «Я думаю, чистота может быть во всём, даже в том, как человек ест суп».
К.В.Пугачёва подарила своему другу Даниилу Хармсу духовой инструмент, на котором она по сценарию играла в одном из спектаклей. Музыкальный инструмент по описанию актрисы напоминал флейту или гобой. Вскоре писатель начинает упражняться в игре на этом инструменте и в 1933 году пишет: «Ваш чекан обладает странной особенностью: он играет пять минут, а потом начинает шипеть. Поэтому я играю на нем два раза в день: утром и при заходе солнца». Но Хармсу этого мало, через месяц он осваивает другой музыкальный инструмент и демонстрирует свои познания в области гармонии: «Я увлекся Моцартом. Вот где удивительная чистота! Трижды в день, по пяти минут, изображаю я эту чистоту на Вашем чекане. Ах, если бы свистел он хоть двадцать минут подряд!
За неимением рояля я приобрел себе цитру. На этом деликатном инструменте я упражняюсь наперегонки со своей сестрой. До Моцарта еще не добрался, но попутно, знакомясь с теорией музыки, увлекся числовой гармонией. Между прочим, числа меня интересовали давно. И человечество меньше всего знает о том, что такое число. Но почему-то принято считать, что если какое-либо явление выражено числами и в этом усмотрена некоторая закономерность, настолько, что можно предугадать последующее явление, то всё, значит, понятно. Так, например, Гельмгольц нашел числовые законы в звуках и тонах и думал этим объяснить, что такое звук и тон. Это дало только систему, привело звук и тон в порядок, дало возможность сравнения, но ничего не объяснило. Ибо мы не знаем, что такое число.
Что такое число? Это наша выдумка, которая только в приложении к чему-либо делается вещественной? Или число вроде травы, которую мы посеяли в цветочном горшке и считаем, что это наша выдумка и больше нет травы нигде, кроме как на нашем подоконнике?
Не число объяснит, что такое звук и тон, а звук и тон прольют хоть капельку света в нутро числа».
На протяжении нескольких лет Даниил Хармс совершенствуется в игре на музыкальных инструментах – о непрекращающемся стремлении к всестороннему саморазвитию свидетельствует письмо, отправленное Хармсом известному писателю, коллеге по работе в детских журналах и герою детского стихотворения С.Маршака «Почта» Борису Житкову:
<Конец сентября 1936>
«Дорогой Борис Степанович, каждый день, садясь за фисгармонию, вспоминаю Вас. Особенно, когда играю II фугетту Генделя, которая Вам тоже нравилась. Помните, как там бас время от времени соглашается с верхними голосами при помощи такой темы: Эта фугетта в моем репертуаре — коронный номер. В продолжение месяца я играл её по два раза в день, но зато теперь играю ее свободно. Марина не очень благосклонна к моим занятиям, а так как она почти не выходит из дома, то я занимаюсь не более одного часа в день, что чрезмерно мало.
Кроме фугетты играю Палестриновскую «Stabat mater» в хоральном переложении, менуэт Джона Bloy’а (XVII в.), «О поле, поле» из Руслана, хорал es-dur Иоганновских страстей и теперь разучиваю арию c-moll из партиты Баха. Это одна из лучших вещей Баха и очень простая. Посылаю Вам верхний голос для скрипки, ибо, разучивая её только одним пальцем, я получал огромное удовольствие.
У меня часто бывает Друскин. Но большая рояльная техника мешает ему хорошо играть на фисгармонии. Зато был у меня тут один молодой дирижёр, приятель Николая Андреевича, вот он действительно показал, чего можно достигнуть на фисгармонии. То меняя регистры, то особенно подавая воздух, он добивался такого разнообразия и так точно передавал оркестровое звучание, что я только диву давался. Кроме того, он играет со страниц партитуры в 22 строки так же свободно, как Вы читаете по-русски французскую книгу. Вдобавок он поёт на все голоса. Он пел секстет из Дон Жуана и так ловко перескакивал с голоса на голос, подчеркивая именно самые нужные моменты, что я воспринял секстет полностью. Как жаль, что Вы переехали в Москву. Я уверен, что этот молодой дирижёр доставил бы Вам много радости.
Напишите мне, Борис Степанович, достали ли Вы себе квартиру и играете ли на скрипке. О себе могу только сказать, что мои материальные дела хуже, чем когда-либо…».
С миром музыки писатель соприкасается не только напрямую, через музицирование. Его литературное творчество само по себе выявляет параллели процессов, происходивших в разных видах искусства того времени. Характерная черта хармсовского мышления, сближающая его с музыкантами-современниками – новое осмысление семиотической единицы. Слово (как звук в музыке), освободившееся от «ветхой литературной позолоты», «обиходной шелухи», обретает новую жизнь. Привычный предмет, рассмотренный вблизи, «голыми глазами» играет смыслами, и сам по себе становится основным смыслом, темой для искусства. Персонажи обретают у писателя новую реалию. Хармс разрушает литературные и смысловые штампы, выработанные столетиями. Он глумится над привычным и ожидаемым, «разъедает» исконно заложенную связь и последовательность событий.
Подобно М.Булгакову (вспомним эпизоды со звучанием «Аиды» в «Морфии», таких персонажей как Стравинский, Фагот, Берлиоз из «Мастера и Маргариты») музыкальная действительность становится частью творческого мышления Хармса. Но и она приобретает у писателя своеобразный характер: писатель создаёт новое с непревзойдённой виртуозностью классика, особенным «хармсовским» чувством юмора. Чего стоит хотя бы Иван Сусанин («Исторический эпизод» из цикла «Случаи»), или «Бал», в котором Der Goldberg поёт «не хуже Собинова».
Хармс мыслит музыкально. Об этом говорят сами названия сочинений: Синфония №2, Романс, Пассакалия №1, Вечерняя песнь к именем моим существующей, Сюита (из «Голубой тетради»), Вариации. Некоторые его произведения соотносятся с чисто музыкальными принципами развития, как например Вариации или Синфония № 2, имитирующая мотивно-тематическое развитие. Героями Хармса в равной степени становятся художники, поэты и музыканты (Личное переживание одного музыканта, Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного и др.), поскольку сам он был художником, поэтом и музыкантом, а главное – человеком, бескорыстно отдающим себя искусству и не боящимся идти наперекор общественному мнению.
